Копаясь в чужих вещах можно обнаружить много неожиданного.

Лин смотрит на картонную коробку, заполненную едва ли наполовину. После матери не так уж много и осталось. Всю одежду Лин давно рассортировала, что-то, совсем новое и ни разу не ношенное, бросила в контейнер «Для нуждающихся», что-то просто сожгла, решив, что это лучше, чем мусорные мешки и помойка. Все, что можно было продать, уже давно было продано – страховка едва ли покрывала больничные счета, накопившиеся за последний год.

Коробка нашлась в самом углу верхней полки шкафа, за старым чемоданом. За двадцать лет жизни Лин ни разу не видела, чтобы мать доставала ее или упоминала о тайнике на «черный день». Черных дней в их жизни было достаточно, чтобы вытряхнуть все неприкосновенные запасы и, открывая крышку, Лин не рассчитывала найти семейные реликвии или случайно позабытые сокровища.

Первой на глаза попадается фотография. Мать, моложе на пару десятков лет стояла рядом с высоким мужчиной с угольно-черными волосами. Мужчину Лин узнает – отец, точно такой же, как на другом снимке, «свадебном», стоящем среди безделушек-сувениров на полке в гостиной. Лин почти не помнит его. Только смутное ощущение, что когда-то он был, мутным силуэтом присутствуя в этой самой квартире. Он умер, когда ей было четыре, а не все расспросы, мать отвечала сухо и без особой охоты.

Конверты, еще больше конвертов. Коробка, обтянутая потертым бархатом. Внутри – нитка жемчуга, точно такая же, как на найденной фотографии. Наверное, искусственный и дешевый, ценный исключительно как память. В большом сером конверте – документы на развод. Маленькие, надписанные мелким почерком матери, не распакованы и отмечены равнодушным штампом «вернуть отправителю». Лин вскрывает один, читает письмо, долго рассматривает свою детскую фотографию.

Мать врала. Ее отец был жив. Просто ушел из семьи, оборвав все связи. Не отвечал на письма, не интересовался судьбой бывшей жены и оставшейся в Чикаго дочери.

Лин думает, какой была бы ее жизнь, если бы отец их не бросил. Мать больше не вышла замуж. Лин не помнит, чтобы она вообще хоть с кем-то встречалась, по крайней мере, достаточно серьезно, чтобы знакомить ухажера с дочерью. Ее собственное детство было…обычным. Она меняла кружки и хобби, не особо задумываясь, во что обходится это матери. Но фигурное катание пришлось бросить в десять. В двенадцать ей надоел школьный оркестр. В четырнадцать ее выгнали из кружка робототехники за порчу оборудования. В шестнадцать она задумывается, чтобы стать врачом, но в семнадцать больница становится неотъемлемой частью их быта, и Лин тошнит от запаха лекарств, затянувшейся хвори и белых халатов.

Если бы отец все еще был с ними, участвовал в ее жизни, пусть даже на правах «воскресного папы», как бы это было? Приходил бы он на ее выступления? Сверлил суровым взглядом парня, с которым Лин ходила на выпускной? Пришлось бы ей надрывать спину на дюжинах подработок, едва окончив школу, только чтобы не остаться на улице? Взял бы на себя хотя бы часть того бремени, который давил на плечи последние пять лет? Давил так, что неизбежное стало облегчением?

Лин смотрит на адрес на конверте. Она свободна и может начать с чистого листа где угодно. Но покупает билет до Таллахасси. Она не знает, что скажет отцу. Скажет ли вообще. Единственный родной по крови человек для нее абсолютный незнакомец и чужак. Но она все равно едет на перекладных автобусах, сокращая расстояние, с минимум вещей в спортивной сумке. Обратно Лин возвращаться не собирается, а вот куда двинет дальше – предстоит решить на месте, когда она, наконец, посмотрит в глаза человеку, подарившему ей жизнь. И бросившему без всяких сожалений.