Джейк, 27
администратор | взломщик

fc: rudy pankow

---

Мечтает стать диджеем. Невероятно обаятелен и болтлив, знает всех и вся в городе. Его связи помогают оставаться в курсе событий. Ненавидит насилие, но понимает, что это часть его жизни. Тайно пишет стихи, которые никогда никому не показывает. Аллергик.

Оливия, 27-31
текила-гёрл | связной

fc: olivia cooke

---

Выглядит невинно и юно, что идеально для маскировки, но за этой маской скрывается расчётливый и хитрый дилер. Возможно, из неблагополучной семьи, нуждалась в деньгах или искала острые ощущения.

#p266361,Carey Fry написал(а):

Сначала — тишина. Потом — запах. Стерильный, холодный, с металлическим привкусом. Воздух звенел, как натянутая струна. Белый свет резал глаза.

Ночное небо пролегло под глазами Кэри Фрай — под её испещерённым синяками лбом и зажившим при помощи чужого дара носом. Её боль больше не ложилась под посеревшей кожей наземными минами — её боль обавалась практически только в её голове, взрываясь феерверками. Последний взрыв уничтожил карты, по которым она ориентирповалась в жизни, — их ошмётки теперь переливаются по венам как инфекция.

Даже у способности исцеления был свой лимит. Она зашила изодранные органы и спасла от кровоизлияния мозга. Она сшила оборванные связки колен и практически собрала по деталям миниски. Кэри Фрай была тенью огня и дыхания — и страх её был глубоким как дыры от пуль. Кэри не знает, кто её спас, но знает, что она жива. Не уверена только в одном — надолго ли.

Надолго ли.

Сознание возвращалось слоями: звук приборов, ровное пиканье, чужие голоса, шорох бумаги. Рука дернулась — чужая, бледная, в вену входила прозрачная трубка. Под пальцами — простынь, хрусткая, как свежий снег. Тело отзывалось тяжестью. Болью — не острой, а плотной, как вязкая ртуть под кожей. Она попыталась повернуться — и мир дрогнул. Каждая мышца откликнулась дрожью, будто тело не принадлежало ей. Грудь сжалась, дыхание сбилось — и вдруг, без предупреждения, на глаза хлынули слёзы. Без причины. Без звука. Просто слёзы — тёплые, упрямые, текли по щекам, по шее, впитывались в подушку.

Она злилась. Злилась на это беспомощное тело, на эти прозрачные капли, на то, что не может их остановить. Плечи дрожали, подбородок дрожал — и чем сильнее она пыталась взять себя в руки, тем больше всё внутри предательски ломалось.

— Тихо, тихо, — кто-то сказал рядом. Голос был мягкий, женский, слишком осторожный. — Вы в безопасности. — Кэри моргнула, сфокусировала взгляд. Врач в белом халате, у изголовья койки. За ней — двое военных, в форме «Авангарда». Рядом с ними — Джеффри Тейлор. «Что он здесь делает?» Волнуется, наверное. Волнуется — разве она не волновалась за своих коллег?

Но сейчас она хотела задать совсем иной вопрос — и голос сорвался. Горло было сухим, как пепел. Вторая попытка ожгла язык, но вернула слова.

— Сколько прошло?
Врач переглянулась с военными, потом сказала:
— Больше суток. — Сутки. Сутки, в которых могла исчезнуть целая жизнь. Она с трудом вдохнула, снова ощутила, как тело отзывается болью. В груди — тяжесть, в боку — тугая, тянущая боль, в коленях — тупое покалывание, где врачи срастили сухожилия. В груди — тяжесть, будто кто-то оставил там руку и не убрал. В боку — тянущая боль, пульсирующая в такт сердцу. Колени покалывали, словно изнутри вросли осколки стекла. Каждое движение было предательством.

Но она и не двигалась.

Она закрыла глаза — и вместо темноты увидела лицо Рут. Не то, живое, мягкое, с вечной улыбкой, которой та приветствовала утренний кофе в лаборатории. Нет. Перед ней всплыло другое лицо — то, что смотрело на неё сверху сквозь кровь и дым. Лицо, которое уже не было человеческим. Бледное, перекошенное странной радостью, с треснувшей кожей на шее, из которой фонтанировала тёплая, парящая кровь. Лицо, в котором от Рут оставалось только то, что Обскурум выбрал сохранить — форму. Контур. Маску.

И то, как она стояла под пулями. Как входили в плоть — и она не падала. Как выгибалось тело, как руки сгибались под неправильными углами. Как каждый удар свинца был для неё не болью, а ритмом, на который она отвечала смехом.

Неубиваемая.
Неправильная.
Подменённая.

Доказательство — не теории, не эхограммы, не модели на серверах. Доказательство, увиденное с расстояния вытянутой руки: Обскурум не просто заражает людей. Он переписывает их. Использует. Оживляет то, что должно было умереть, и возвращает в мир как ошибку, как тень, как напоминание, что они все бегут по тонкому льду над чем-то древним и голодным. И если Рут могла пережить электричество, пережить пули, стоять на сломанных ногах — значит, граница между мирами уже не трещала. Она крошилась. Они летели слишком близко к огню. И Обскурум на этом не остановится.

Она слышала собственное дыхание, резкое, неглубокое, будто лёгкие и сейчас пытались не вспоминать, как их сдавливали чужие руки. В висках билось то же самое слово, что пульсировало в боковой ране: слишком далеко. Уже слишком далеко. Последнее, что она помнила перед тем, как мир оборвался, были его слова — приглушённые, дрожащие, как голос человека, который впервые за много лет позволил себе страх: «Ты выжила, чтобы мы могли это закончить.»

Она знала Джеймса достаточно хорошо, чтобы сразу понять: он уже начал. Он уже стоит где-то у серверов, у панелей, у поля — закрепляет последний кабель, закрывает последние параметры, заглушает собственные сомнения. Сутки. Сутки, которые она провалялась в небытии, пока он… черт возьми, пока он наверняка работал. Упрямо. Один. Сутки, за которые он мог приблизиться к рубежу без неё. К рубежу, который они должны перейти вместе.

Она ощущала дрожь — не только тела, но и времени, уходящего у неё из-под пальцев. Она не должна опоздать. Она не имеет права опоздать.

Господи.
Лишь бы не поздно.
Лишь бы Джеймс не был уже на установке.

— Мне нужен Палмер, — Голос сорвался на вдохе, тихий, сиплый, почти не человеческий. Слово вышло как рана, не зажившая — и врач даже не сразу поняла.

— Доктор Палмер сейчас... — начала она, слишком осторожно, как будто каждое слово могло разорвать воздух.

— Мне нужен Джеймс, — повторила Кэри. Она не повышала голоса, но в тоне не было сомнений. Воздух в палате стал гуще. Даже приборы, казалось, пикали тише. Она чувствовала их взгляды — настороженные, колеблющиеся, как будто она попросила не человека, а призрака. — Немедленно.

Джеффри шагнул ближе, нахмурился.
— Доктор Фрай, вам нельзя вставать. У вас тяжёлое ранение, и пока...

— Я не просила вставать, — оборвала она. Губы дрогнули, слёзы снова пошли по щекам — горячие, злые, непрошеные. — Я просила привести ко мне Джеймса Палмера. — В её голосе не было силы, но в нём была воля — холодная, как сталь, прошедшая через огонь. Врач попыталась возразить — Джеффри жестом остановил. Он видел в её взгляде то, что не требует повторений. Если он хоть что-то смог там рассмотреть через слой воды, которую сейчас Кэри в раздражении разводила по своим щекам. Вместе с грязью, застрявшей под ногтями. Сквозь слёзы, сквозь злость, сквозь тонкую пыль, что оседала на её ресницах.

— Я схожу, — сказал он коротко. Он направился к выходу. Она смотрела в потолок, и белизна мерцала — будто под кожей реальности всё ещё шёл ток.
Плечи тряслись. Дыхание сбивалось. Свет дрожал, как отражение воды. Она чувствовала, как сердце стучит под бинтами — слишком громко, будто внутри грудной клетки работает механизм. Рядом — прибор, мерцание цифр, чужие голоса, всё это сливалось в одну тонкую линию реальности, в которой она осталась.

Руки мелко дрожали. Она не понимала, от боли ли, от лекарств, или от того, что всё это — на самом деле. Она снова подумала о крови на крыше. О голосе, сорвавшемся в пропасть. О том, что не все звуки возвращаются.

#p267544,James Palmer написал(а):

— I wish the ring had never come to me. I wish none of this had happened!
— So do all that come to see such times. But that is not for them to decide. All we have to decide is what to do with the time that is given to us. 

— J.R.R.Tolkien «The Lord of the Rings»

Он не хотел быть здесь.
Каждое мгновение этой ночи и последовавшего за ней утра Джесси не хотел быть здесь. Он хотел быть с Адой, положить голову на ее колени и чувствовать легкие пальцы в своих волосах, а потом – ничего не чувствовать, заснуть, провалиться в теплую черноту и не видеть снов. Желание не терзало его, не ранило, оно было ровным точно свет далекого фонаря, рассеянный во мгле. Ни дотянуться, ни приблизиться, ни коснуться... Только увидеть.
Он не хотел быть здесь, но был. Может быть, он не хотел вообще быть тем, кто он есть, но иных вариантов не предлагалось. А доктору Джеймсу Палмеру полагалось готовить запуск последней Вышки. И он готовил.
Он не знал, сколько прошло часов с тех пор, как он стоял на залитом кровью настиле крыши, на которую сегодня ему предстояло вернуться. Сколько часов он провел в аду, который сам для себя создал – в аду холодных расчетов, невозмутимых протоколов и цифр.
После того, как Кэри увезли, он вернулся на базу, не заехав домой: малодушно избежал встречи с Адой, страшась, что не выдержит. Не сможет уйти так скоро, как должен. У него и четверти часа на это не было.
В Лейквуде он позволил себе только душ: настолько горячий, что кожа покраснела, но запах гари и железа, казалось, въелся в самую ее структуру.
Сменил одежду на свежую, окровавленную рубашку смял и швырнул в контейнер для опасных отходов.
И вернулся к работе. Попутно он изучал данные с камер наблюдения на вышке, выискивая слабые места в защите. Просмотрел отчеты о потерях, которые пришли к первому часу ночи. Каждое имя было ударом тока, но этот ток он пропускал через себя словно через заземленный провод, не позволяя ему коснуться сердца и раскалить его.
Спать, разумеется, он не ложился. Есть не смог, только пил кофе, который Генри молча подставляла на его стол. Она понимала. Все понимали и все молчали, боясь прервать ледяное сосредоточение, сковавшее Отдел Прогнозирований. Все боялись ударить в гладкий щит, за которым, они знали, бушевал огонь.
Рассвет не проникал сквозь стены и уровни сооружений Лейквуда, никто не заметил, как он настал, и он не развеял мрак, сгущающийся в головах. Невидимый в помещениях, залитых стерильным светом ровно горящих ламп. До выезда на Вышку для финального запуска системы оставался час. Мир был аккуратно собран и уложен в бокс тактических карт, схем на планшете и гула серверов. Здесь был дзен Джесси, его монастырь, его скит, в который он уходил один. Но он не был один.
Дверь в исследовательский зал открылась с легким щелчком, шаги были какими-то аккуратными и неуверенными, но Джесси все равно узнал Тейлора. Тот остановился почти на пороге и молчал. Вроде бы, он говорил с час назад, что сходит проведать Кэри. Закончив вводить строку кода, Джесси обернулся и чуть нахмурился: вид у Тейлора был такой, словно он только что сам из госпиталя выписался, или вообще сбежал: бледный, какой-то вибрирующий, идущий помехами как передача на обрывающемся сигнале. Хотя кто здесь в это утро выглядел здоровым цветущим и полным сил?
– Джефф? – голос Джесси звучал сухо.
Он запретил себе слабость и вместе с ней точно вытеснил из себя сочувствие, тепло, всё... всё человеческое.
Джеффри огляделся по сторонам, словно ища поддержки, но никого из группы не было в помещении. Генри была на пульте, Ой Вэя она с полчаса назад выпинала домой отоспаться. Остальные ушли собираться.
– Я... Был у Кэри.
Джесси замер, напрягшись, ощутил, как тонкая игла вытянулась внутри него, прошила от основания черепа до самого копчика. Кэри была слабым местом в его обороне, Джеффри только что нашел это место, пробил брешь единственной фразой.
– И? – выдавил Джеймс.
— Она... пришла в себя, — Джеффри сделал шаг вперёд, понизив голос до почти шёпота. — Она в сознании. И она... она просила передать кое-что.
Джеймс непроизвольно стиснул планшет так, что едва не треснуло защитное стекло. Он не дышал.
— Она просила тебя зайти. До того, как поедешь на Вышку.
Пол под ногами задрожал и поехал в сторону. Джесси непроизвольно схватился рукой за спинку стула и резко выдохнул. Нельзя. Сейчас любая задержка – проявление слабости, а слабость – предательство тех, кто вчера погиб, жертвы самой Кэри.
– Черт, – бросил он и, сунув планшет в сумку, стремительно вышел, на ходу коснувшись плеча Тейлора, – Увидимся на Вышке, Джефф.
После стрекота, гула, гомона инженерного уровня медицинская часть оглушала тишиной. Джесси безотчетно старался идти бесшумно, будто звуки могли здесь что-то сломать, а у палаты Кэри остановился на мгновение и сделал глубокий вдох, будто готовился к погружению на глубину. Отчасти так и было: опасная глубина встретила его в ее глазах. Она лежала, словно примотанная к койке проводами и трубками, на лихорадочно горящих щеках блестели слезы, и в глазах плескалось что-то, чего ему отчаянно не хотелось видеть, но он смотрел.
Он смотрел не на солдата, не на ученого, не на героя. На женщину, которая прошла через ад и, оставшись наедине с собой, позволила себе слезы. Слезы боли, бессилия, ужаса, который она скрывала все это время.
Джесси стоял и смотрел, не в силах пошевелится, ощущая, как идет трещинами его броня, как она осыпается, обнажая все то, что он так тщательно прятал: вину, усталость, страх. Отвратительное парализующее чувство, которое он испытал при мысли, что мог потерять и ее.
Снова ничто ему не помогло. Схемы, протоколы, расчеты были бессильны перед простой и ужасной человеческой правдой.
Джесси медленно прошел в палату, остановился у койки Кэри и вдруг опустился на колени, словно ноги подкосились, отказавшись его держать. Голова бессильно упала на край матраса рядом с ее рукой.
Он не заплакал, только сидел так, позволяя последним осколкам своей маски осыпаться на простыню и оставить его напуганным, изломанным, но не готовым сдаться.

#p268043,Carey Fry написал(а):

«О, Джесси.» Её рука — угловатая, потрёпанная, грязная — ложится на его руку. Её ладонь — касается его волос. Кэри едва выжила, она знает. Кэри — всё ещё чувствует чужие пальцы в своей брюшной области, всё ещё слышит треск своих собственных ломающихся костей. Кэри не хочет себе этого признавать, но она до сих пор плачет — просто не может перестать, и потому принимает свои слёзы как должное. Как постоянное. Они едва касаются её щёк, описывают дугу и собираются у острого подбородка.

Но сейчас, конкретно в эту секунду, Кэри плачет не о себе, нет — она плачет о нём. Каким Джесси казался хрупким, каким беспомощным. Господи, она не переживёт, если с ним что-то случится. Не переживёт, если узнает, что его голова была вмята в холодный бездушный настил. Не выдержит новостей о том, что его выпотрошенные органы окажутся рассеянными по той самой крыше, на которой ещё не высохла её, Кэри, горячая кровь. Кэри не знает, откуда в ней появилась эта горячая, тянучая, практически материнская забота.

У Кэри никогда не было детей, — она не была уверена, что с этим образом жизни они у неё когда-либо будут, — но иногда что-то похожее проявлялось в ней когда она общалась годы назад со своими студентами. Забота, ответственность, готовность принять их любыми. С их ошибками, с их мечтами, с их недостатками. ЕСли бы она увидела студента в таком состоянии, она бы волновалась не меньше.

Кэри ловит в глазах Джесси наспех запрятанную усталость и только сейчас замечает, как плохо и нездорово он выглядит. Помятая рубашка, кое-как заправленные до локтей рукава которой выглядят неряшливо; спутанные, растрёпанные волосы — несколько прядей проворно выбиваются из общей копны; тёмные круги под глазами создают сильный контраст с молочного цвета кожей, и Кэри она кажется ещё бледнее, чем прежде.

Интересно, как же сейчас в его глазах выглядит она сама? Хорошо, что никто не предложил ей зеркала.

— Не иди туда, — Кэри произносит это нарочито бесстрастно. И от того, насколько правдоподобно собственный тон отдает гнусным безразличием, к горлу подкатывает тошнотворная желчь. Она знает Джесси хорошо — она знает его слишком хорошо. Если она станет умолять его, со слезами на глазах — с этими чёртовыми слезами которые она вообще не могла остановить — это подстрекнёт его к действию ещё больше. Это заставит его работать ещё сильнее. Это заставить его мотреть в упор в дуло пистолета и действительно верить в то, что он ещё может что-то изменить.

Кэри знает, что у него достаточно эмоций. Видит небо, эмций достаточно и у неё. Она пытается быть рациональной, пытается быть объективной. Пытается тспробовать единственный путь, которому Джесси ещё готов последовать.

Она сжимает его пальцы чуть сильнее.

— Джесси, — она никогда не зовёт его Джесси. Патологическое неумение врать предаёт её и сейчас. Она надеется, что он не заметит. — Мы ничего не знаем об этой угрозе. Я знаю женщину, что нападала на меня — мы были коллегами в университете. Подругами. Обскурум проник в её сознание, подменил её. Ты же понимаешь, что это значит? — Кэри чувствует, как внутри неё что-то рвётся и страх жалящими порывами разливается по венам. Она думала об этом — не раз, не два, но только сейчас обрекала свои мысли, свои опасения, в слова. И от этой мысли ужас застывал в сердце. — Обскурум может быть в ком угодно — и он не даст этой установке состояться.

Её пальцы, слабые и упрямые, всё ещё сжимают ткань его рукава, будто это последняя верёвка над пропастью. Она не отпускает — не потому что просит остаться, а потому что боится потерять ощущение его здесь. Настоящее тепло. Живое. Пульс. Слова выходят из неё с усилием, как воздух из пробитых лёгких. Она ненавидит это ощущение. Ненавидит, что её правда звучит настолько хрупко.

— Ты умрёшь. — Это не угроза. Не попытка запугать. Это констатация. Формула. Расчёт, сошедшийся без погрешности. Она чувствует, как Джесси замирает. Как его дыхание меняется. Как тело напрягается — не от страха, нет. От выбора. От того проклятого стержня в нём, которое всегда выбирало идти вперёд, когда разум кричал «хватит». Кэри ненавидит этот его стержень.

И тогда слёзы пришли снова. Не как истерика. Не как взрыв. А как медленная утечка герметичности. Они собирались в уголках глаз, стекали по вискам, терялись в волосах. Она злилась на них — яростно, жарко. Злилась на своё тело, что дрожит. На руки, что не поднимаются. На дыхание, которое нельзя просто взять и сделать своим. Слёзы текут дальше, но теперь они тёплые. Человеческие. Примирившиеся.

— Я видела её… — не громко, не драматично, а как говорят о факте, который ломает кости изнутри. — Я выжила потому, что Рут вспомнила меня — каким-то глубоким чувством она ощутила ко мне привязанность, даже когда от разума её ничего не осталось. Я выжила только потому, что она хотела причинить мне больше боли, чем остальным. — И где-то внутри грудной клетки дрожит звук — не смех, не рыдание, не голос. Сломанная попытка воздуха пройти через горло. Глухо. Почти незаметно. Но болезненно. — Ты умрёшь и возможно от руки человека, которого ты знаешь.

Её нервы, словно тонкие струны, натянуты до предела, а в голосе чувствуется сталь. Она злится, потому что морально истощена и забита. Она полна гнева, потому что захлебывается в осознании собственной ничтожности.

— Пожалуйста, перенести установку.

#p269355,James Palmer написал(а):

Странно, что он сразу не догадался. В тот момент, когда Джесси понимает, что хочет сказать Кэри, это сразу же становится так очевидно и непреложно, что его ударом тока пронзает острое недоумение: как он сразу не догадался?
Джесси понимает, что хочет сказать Кэри, за пару мгновений до того, как она говорит:
– Не иди туда.
Он зажмуривается и стискивает зубы, прячет лицо в простынях, резко вдохнув. Желание не быть здесь, не быть тем, кто он есть, вспыхивает в нем с новой удушливой силой, на несколько мгновений оно становится совершенно невыносимым.
Пальцы Кэри сжимаются на его ладони, он отвечает осторожным пожатием, словно боится, что может сломать что-то в ее руке, сжав чуть сильней. Кэри только выглядела хрупкой, но никогда не была – однако после того, через что она прошла, хрупким стал бы любой. Кэри из тех, кто в месте перелома становится только крепче, но перелому нужно время, чтобы срастись.
Обскурум не дает им времени, чтобы срастить переломы, чтобы залечить раны. С каждым днем он давит все интенсивнее, становится все сильнее. А они – становятся ли они слабее?
Может конец уже очень близко, им просто не видно отсюда. Ослепленным верой в то, что они еще могут все изменить.
— Джесси, — она никогда не зовёт его Джесси. 
Он поднимает взгляд.
– Мы ничего не знаем об этой угрозе. Я знаю женщину, что нападала на меня — мы были коллегами в университете. 
Джесси закрывает глаза и вздрагивает, услышав вдруг совершенно отчётливо, наяву, крик женщины, свалившейся за край крыши. Изрешечённое пулями тело, длинные спутанные волосы, жуткий смех. И этот крик. Такой человеческий.
— Такое было уже, — произносит он севшим голосом, — Было в феврале, помнишь, рядом с Хайаттом? Женщина сбила несколько человек...
Зачем он говорит это? Как будто, если докажет, что такое уже было, что они с этим уже сталкивались, это хоть каким-то образом обезопасит его.
— Обскурум может быть в ком угодно — и он не даст этой установке состояться.
Кэри цепляется в его руку, словно пытаясь устоять под шквальным ветром. Джесси боится открыть глаза. Боится встретить её взгляд. Если встретит — он же поверит ей. Если поверит, — как он пойдёт туда? Ведь он пойдёт.
— Ты умрёшь.
Сердце его мгновенно сжимается в судорожном спазме, и дыхание сминается комом в горле. Мышцы деревенеют, кровь словно смерзается в жилах. Джесси поднимает веки как поднимают заржавевшие ставни — с трудом, с усилием. Слёзы катятся по лицу Кэри, каждая как будто его обжигает, как будто режет на живую само сознание — и оно горит, хрипит, бьётся в агонии без единого звука.
Ты же знаешь, — молчит он, глядя на Кэри остановившимся взглядом широко раскрытых глаз — не то умоляюще, не то обреченно, - Ты знаешь, что я пойду.
В какой момент всё зашло так далеко? Когда это перестало быть просто работой, перестало быть профессией, призванием, даже делом всей его жизни? В какой момент Джеймс Палмер стал тем, кто готов идти и делать то, что должен сделать, даже если ему в лицо сказали: ты умрёшь?
Как это произошло? Разве он хотел этого?
Он не хотел. Но, похоже, это было так с самого начала.
— Я выжила только потому, что она хотела причинить мне больше боли, чем остальным.
Голос Кэри не похож на её голос, он вообще не похож на человеческий глос — это тонкая вибрация обожжённого металла, шелест дождя, бьющего по настилу крыши, шёпот крови в разодранных венах.
Ему даже кажется на мгновение, что он неправильно её расслышал, но нет — она именно это сказала. Джесси делает судорожный вздох, выпрямляясь, всё ещё глядя на Кэри, в палате становится тихо, будто внутри неё развернулась зазеркальная аномалия. И в этой тишине голос Кэри звучит отчётливо, будто каждое слово не произнесено — напечатано на ткани реальности.
— Ты умрёшь, и возможно от руки человека, которого ты знаешь.
Джесси каждое слово чувствует, словно свежий шрам, проступивший на сердце. Он поднимается на ноги, медленно, выверенно и точно, будто не человек — будто машина. Он и должен быть машиной. Ему нужно выполнить задачу, всё остальное будет потом. Он зря сюда пришёл. Он ведь с самого начала понимал, что не должен приходить.
— Пожалуйста, перенести установку.
Джесси всё ещё смотрит на Кэри, он даже видит её — но между ними словно падает тяжёлый занавес. Его маска, осколки которой ещё лежат на её простынях, нарастает заново поверх лица, разглаживая черты. Не шевелясь, не произнося ни слова, доктор Палмер невозмутимо и аккуратно прячет Джесси очень глубоко, туда, откуда не услышит его голоса. Даже если тот заплачет. Даже если закричит.
— Я должен идти, Кэри, — улыбается он спокойно, ещё раз ласково касается её руки и делает шаг назад от койки, - Меня ждут. Мы всё сделаем. Мы закончим это сегодня.